Язык мироздания — теория групп и теория категорий

Около полутора лет назад я опубликовал на Хабре статью под названием "Слово Божие — функциональное программирование как основа Вселенной", в которой я рассказывал про лямбда-исчисление и про то, как программу любой сложности можно свести к алгоритму на базе всего трёх SKI-комбинаторов или же одного единственного йота-комбинатора. В ней мы разобрались с алфавитом божественного языка, на котором написана книга мироздания. Теперь же пришло время разобраться с его грамматикой.
Красота абстракций
В посте "Эйлер, Чёрч и Мандельброт — этюд о красоте и математике" я упоминал, что лучшей математической мерой эстетической красоты служит колмогоровская сложность. Эта величина, названная в честь русского математика Андрея Николаевича Колмогорова, показывает то, как много символов некоего абстрактного языка программирования нужно, чтобы описать определенный математический объект.
К примеру, колмогоровская сложность строки 4c1j5b2p0cv4w1x8rx2y39umgw5q85s7uraqbjfdppa0q7nieieqe9noc4cvafzf равна её длине, ведь самое короткое её описание - это она сама. А вот колмогоровская сложность строки abababababababababababababababababababababababababababababababab гораздо меньше, так как её можно описать простым "повтор ab 32 раза"
Чем более сложный объект порождается как можно более простым паттерном, тем эстетически красивее он нам кажется. Именно из-за этого мы, люди, так любим абстракции - ведь простая в обращении абстракция может скрывать внутри себя невероятную сложность. Поэтому нам так нравятся симметрии и геометрические узоры. Самый по-колмогоровски красивый из всех известных на сегодняшний день математических объектов - это множество Мандельброта: бесконечно разнообразный мир порождается одной единственной рекурсивной формулой.
Самое невероятное свойство книги мироздания состоит в том, что она никем никогда не была написана, но читать её можно на множестве языков, и при каждом прочтении будут открываться новые смыслы. А самый поэтически складный и красивый из этих языков - это, без сомнения, язык математики. И самое по-колмогоровски красивые и сладкие уху его наречия - это теория групп и теория категорий, о которых мы сегодня и поговорим.
Увидеть Париж и умереть
Ранним утром 30 мая бурного 1832 года в пригороде Парижа выпущенная из дуэльного пистолета пуля оборвала жизнь двадцатилетнего юноши-республиканца. В тот день Франция потеряла одного из ярчайших гениев в своей истории и большого храбреца - последние слова умиравшего от смертельного ранения в живот дуэлянта были обращены к сидевшему у его больничной койки брату: "Только не плачь, Альфред! Мне нужно всё моё мужество, чтобы умереть в двадцать лет!". Так ушёл из жизни Эварист Галуа.
Галуа жил как француз и умер тоже так, как подобает умереть французу. Смерть дравшегося на дуэли за сердце дамы юного республиканца послужила триггером к восстанию против короля. Спустя много лет события того печального майского дня воспели, возможно и не имея вовсе того в виду, классики русской поэзии: "У него и жены-то нет! Ну, какая еще жена, если от роду - двадцать лет, а вокруг вообще война? Был пацан - и нет пацана. Без него на земле весна".
В ночь перед дуэлью Галуа отправил своему другу Огюсту Жану Батисту Шевалье все свои математические работы и письмо, в котором вкратце изложил их суть. В этих работах вечно молодой с тех пор математик заложил фундамент одной из самых основополагающих концепций современной математики - теории групп.